новое издательство

экономисты против

Thu, 05 Nov 2009 07:10:02 GMT

В газете "Коммерсантъ" и на сайте InLiberty.Ru опубликовано обращение Аузана, Гайдара, Гуриева, Илларионова, Радаева и Ясина "В защиту конкуренции и свободной торговли", призывающее народных избранников не принимать одиозный закон о торговле (второе чтение должно состояться 11 ноября). Обращение открыто для подписания профессиональными экономистами (инструкции на InLiberty).

Инициаторы и организаторы кампании - v_novikov и empedocl

10 ноября - день милиции

Tue, 03 Nov 2009 17:03:34 GMT

http://runewsweek.ru/country/30975 и http://www.openspace.ru/society/projects/201/details/13419/

Sun, 25 Oct 2009 18:16:09 GMT

Умер Пятигорский http://www.openspace.ru/news/details/13109/

НЛО о письмах Гаспарова

Sun, 11 Oct 2009 15:30:22 GMT

А. Уланов
Новое литературное обозрение. 2009. № 98.

Книга включает письма к филологам Н.В. Брагинской, И.Ю. Подгаецкой, философу и филологу Н.С. Автономовой. Разумеется, в такой переписке обсуждаются вопросы метода, может быть, даже более, чем в работах Гаспарова, посвященных конкретным вопросам.

Гаспаров всегда обращал внимание на проблему взаимопонимания. “Нет диалога, есть два нашинкованных и перетасованных монолога” (с. 337). Человек обречен на одиночество — навязывать другому свой язык он не имеет права, а выучить чужой — слишком тяжело. Наука потому и важна, что дает возможность хоть какой-то встречи двух людей на базе общей логики и фактов. Необходимо точно понимать различие между научной доказательностью и художественной убедительностью. Стоит подменить доказательность убедительностью — и мир разделится “на зрячих и слепцов, которые автоматически становятся друзьями и врагами, начинается поиск сопровидцев и сокрушение сомневающихся” (с. 25). Исследователь спокоен: “…не поняли сейчас — додумаются потом сами: факты ведь перед нами одни” (с. 25). Он не настаивает на своей провидческой избранности. Не замыкается в горделивом “вам меня не понять”, а открыт непонятному для него миру.

Бессмысленны разговоры о порче культуры — они были всегда. Дело в постоянном личном усилии ради этой культуры. Необходимо понимать границы того, к чему мы можем стремиться, и не предаваться пустым сетованиям (или нигилизму) из-за недостижимости абсолюта. “Объективности как полного соответствия мысли абсолюту не было никогда, а объективность как интерсубъективный консенсус была всегда и продолжает быть” (с. 358). Н.С. Автономова отмечает установку Гаспарова на внятность и ответственность высказывания (с. 279), подчеркивает особенности метода, очень важные сейчас. Нельзя симулировать понимание при его отсутствии, а для проверки наличия понимания следует использовать вербализацию и логику. Потому что только так возможны взаимопонимание, точная передача знания, да и вообще обнаружение действительно нового на фоне старого.

Работа филолога — “быть посредником, проводом, переводчиком, объяснителем” (с. 67). Давать читателю “установку внимания на то, что он при нынешних своих привычках упустил бы” (с. 65). Только так человек действительно приобщается к культуре. “Перед текстом (и перед человеком) я чувствую себя немым и ненужным, а перед текстом с комментарием (и перед разговором двух людей) понимающим и соучаствующим” (с. 38).

Общеизвестно критическое отношение Гаспарова к постструктурализму. Но порой его ирония вполне справедлива. “Жест мысли” отличается от “хода мысли” тем, что “автор воображает себя более активным и значительным, чем на самом деле” (с. 381). И основания для критики структурализма он видел. Гаспаров говорит, что раньше тянулся к семиотике “как к упорядченности = защите от опасности хаотического мира”. “Теперь (может быть, присмотревшись к более семиотически искусным ближним) она мне кажется диктатом и стеснением — не то, чтоб хуже хаотического мира, но хуже, чем казалось раньше” (с. 105). Очень содержательное заключение Автономовой анализирует также и этот вопрос. “Гаспаров больше всего боялся хаоса, а Деррида больше всего боялся канона и системы” (с. 405). Эти позиции взаимодополнительны, что особенно видно там, где “Гаспаров, великий ученый и переводчик, сам становится “деконструктором”, а Деррида, быть может, — “более чем филологом”” (с. 406). Гаспаров тоже боялся “важных” и “больших” слов с туманной претензией, внеисторических обобщений.

Разумеется, в письмах много подробностей жизни филологического сообщества. Характеристики ученых, микрорецензии на чьи-то статьи. “Я уже прочно освоил треугольник: жилье — библиотека — кафедра, не сбиваюсь, не отвлекаюсь, но успевать ничего не успеваю” (с. 125) — насколько все это знакомо работавшим в Америке и Европе.

А лейтмотив книги — бесконечная усталость. Ею пропитано даже описание города: венский собор св. Стефана — изможденный вечным ремонтом, стесненный окружающими домиками. “Видно, что за шестьсот лет он оттрудился вконец и хочет только в могилу, а ему говорят: ты памятник архитектурный, тебе рано” (с. 220). Усталость от вечной загруженности. “Дела мои сгромоздились в такие долги, что по офицерскому этикету мне пора бы уже стреляться” (с. 74). К Новому году туда — одну статью, сюда — другую. Комментарий к этому, публикация того. И подходит срок сдачи этой и той работ. И “в шесть лекций оказалось нужно уместить целых два курса, большой и маленький” (с. 245), нужно просмотреть статью одного человека и статью другого… Но что делать, если смыслы приходят порой из очень далеких областей? Оказывается, в биологической классификации Линнея есть порода комаров Aoedus Aegyptiacus — не отсюда ли “комар — последний египтянин” у Мандельштама? Необходима тщательность и точность. “В рукописи А после слова “сон” нет запятой, а после слова “ночь” стоит клякса” (с. 157). Гаспаров жалуется, что больно уж много внимания уходит на подсчет клякс, но продолжает. Потому что при чтении рукописи “Путешествия в Армению” Мандельштама вместо указанного прежним публикатором “демон” можно прочитать “эллин”, и тогда многие смыслы станут яснее (с. 160). Филология — любовь к сказанному до тебя слову, желание передать его без искажений дальше. И любая работа должна быть сделана хорошо. “Нужно было передать, что на фоне традиционной риторической гладкости Саллюстий и Тацит звучали нарочито резко и угловато” (с. 39), но так, чтобы это не выглядело обычной небрежностью, “к которой давно привык страдалецчитатель русских переводов древних прозаиков. Приходилось вмещать в одну фразу и ощущение ее гладкости, и ощущение ее нарушения: это была каторга” (с. 39). И все это ради даже не основного текста, а цитат для примечаний к Светонию. Но мир интересен и огромен, и Гаспаров продолжает строить новые и новые планы — при постоянной неуверенности, хватит ли сил.

Огромна, однако, и человеческая ограниченность — тоже источник усталости. Когда в “Литературной газете” “в большой статье Марины Новиковой, доктора филологических наук (так и написано), слово “анамнез” употреблено явно в значении “амнезия””, остается только вздохнуть: “…давайте жить дальше!” (с. 79). Дурость советского начальства, при котором нельзя упоминать слово “Бог” и приходится заменять его чем-нибудь с греческого, “пантократор” например (с. 17). Американский студент, не проходивший Рабле. Из 72 докладов на пушкинской конференции — только два о языке и стиле. И на Западе в филологии слишком часто “концепции дороже фактов” (с. 139), и социологическая редукция не хуже, чем в СССР. Сколько времени уходит на растолковывание деталей и очевидных вроде бы требований научной или публикаторской корректности.

И постоянная безжалостная рефлексия. Укоры себе за недостаточно интенсивную работу. Ясное сознание ограниченности своих способностей. Отсутствие иллюзий. “Такой, как ты есть, ты никому не нужен, поэтому не навязывайся, прячься, а в разговорах будь улыбающимся, понимающим и ободряющим — пока хватит сил; и помни, что всем другим так же плохо и от того же самого” (с. 300). Хочется, конечно, чтобы пожалели, “но тут же вспоминаешь: нечего, другим живется еще того похуже: ступай лучше сам жалеть других”. Постоянная готовность помочь — и благодарность за малейшую помощь. И постоянные сомнения в своей доброте. Но действительно ли добр тот, кто в своей доброте уверен? Так что и эта усталость от рефлексии неизбежна.

Признанный ученый, реализовавший себя человек говорит: “…удавшихся жизней (если смотреть изнутри) не бывает. <…> Оглядываться на прошлое — бесполезное дело, “подводить итоги” — это значит распоряжаться тем скудным и пестрым багажом, который за эту жизнь накопился. У нас у обоих в этом багаже — доброе научное имя, некоторый опыт использования своих умственных способностей, некоторое количество хороших человеческих отношений” (с. 363). Это немало. Вот за это и приходится платить усталостью. “Ты уже давно существуешь сама по себе, а не как член или представитель какой-то компании — вот так и стой, и, кроме уважения, ничего от этого не будет” (с. 374). Угодничать и ломать себя под других бессмысленно. С прирожденными подхалимами все равно не сравнишься, а себя изуродуешь и время зря потратишь. “Сердцем тоже можно стоять, ни на кого не опираясь, радоваться временным поддержкам, но не огорчаться оттого, что они временные” (с. 334). Гаспаров сердится, когда ему говорят, что можно отдать всю науку за такого-то. Дело не в том, что другой того не стоит, а в том, что человек, отдав свое дело и объективность, лишится самостояния, а от этого и ему, и другому, и всем остальным лучше не будет. Н.В. Брагинская отмечает, как одобрение и ободрение Гаспарова открывало широкую перспективу (с. 16). Вопрос не только в том, что надо найти заработок и применение своему образованию. То, что мы делаем — если мы постараемся сделать это хорошо, — будет полезно и для читателя, и для нашего собственного развития.

Так филология снова, который раз со времен античности, встречается с практической этикой. Культура продолжается.

"Знамя" о книге В.Э.Вацуро о Лермонтове

Sun, 11 Oct 2009 04:56:24 GMT

Андрей Ранчин. Портрет на фоне эпохи
Знамя. 2009. № 10.

Вадим Эразмович Вацуро (1935—2000) — автор статей и книг по истории словесности и литературного быта 1800—1830-х гг. — известен в ученой среде как замечательно тонкий, проницательный и скрупулезный исследователь. В более широких читательских кругах его знают меньше. Не потому, что работы Вацуро отличают некая закрытость, сугубо научная “эзотеричность”; такая позиция была ему чужда. Причина в ином: Вадиму Вацуро были глубоко несимпатичны как эффектные, броские и экстравагантные истолкования и нарочитая сенсационность, так и соблазнительная простота в интерпретациях классики, искушающее стремление прочитать произведения далекой эпохи в контексте нашей злободневности. Отчетливо осознанной позицией исследователя были “самоумаление”, филологическая скромность. Поэтому неудачно в сборнике “О Лермонтове” название прекрасной вступительной статьи Андрея Немзера “Пламенная страсть: В.Э. Вацуро — исследователь Лермонтова”: заглавная метафора-цитата слишком яркая и эффектная, чувство, привлекшее ученого к творчеству Лермонтова, — более “тихое” и “обыкновенное”.

Себя он видел прежде всего комментатором произведений давно ушедшего времени: “В расхожей чеховской формуле “важен не Шекспир, а примечания к нему” ирония, право, напрасна: без “примечаний” неискушенный читатель вряд ли что-нибудь поймет и в самом Шекспире, — или, что еще хуже, поймет совершенно превратно, о чем не будет даже догадываться. Это относится и к произведениям русской классики, созданным в относительно близкое к нам время: сто — двести лет назад. Чтобы понимать их правильно, то есть в соответствии с замыслом их автора, нужна историческая ориентация, знание “правил игры”” (Вместо предисловия // Вацуро В. Э. Записки комментатора. СПб.: Академический проект, 1994. С. 3).

Этот подход предполагает, что исследователь видит произведения признанных авторов на полустертом и потемневшем фоне их времени — фоне, который был для них почвой и воздухом; но одновременно их творцы стремились выделиться из этого фона “лица необщим выраженьем”. “Культура коллективна по самому своему существу, — напоминал Вацуро, — и каждая культурная эпоха — непрерывный процесс взаимодействия творческих усилий ее больших и малых деятелей, процесс миграции идей, поэтических тем и образов, заимствований и переосмыслений, усвоения и отторжения. Это многоголосие — форма и норма ее существования. Творчество гения вырастает на таком полифоническом субстрате; оно усваивает себе, интегрирует, преобразует “чужие” идеи и образы, иногда отмеченные индивидуальной печатью, а иногда “ничьи”, ставшие уже частью общего культурного достояния” (Там же. С. 5).

Такой подход отнюдь не приводил исследователя к бескрылому “эмпиризму” и “позитивизму”, к простому и малоплодотворному коллекционированию перекличек; и автор “Пушкинской эпохи” и “Записок комментатора” никогда не растворял творчество писателей “первого ряда” в контексте, образованном сочинениями их менее одаренных современников. Наоборот: при таком сопоставлении своеобразие и новизна проступали особенно отчетливо. Исследователь, опасавшийся больших концептуальных схем, неизменно исходил из конкретики, и именно это приводило в итоге к подлинным научным открытиям. Так, в книге “Лирика пушкинской поры: “Элегическая школа” (СПб.: Наука, 1994) он, сополагая рядом стихотворения русских элегиков 1800—1810-х годов и русских и западноевропейских авторов XVIII столетия, с неоспоримой ясностью показал, что русская элегия первых десятилетий XIX столетия (в том числе и сочинения “классического”, “образцового” романтика Жуковского) — в действительности явление преромантическое, глубоко укорененное в более ранней литературной эпохе.

Лермонтову повезло с исследователями (авторы ценнейших ученых трудов о нем — Б.М. Эйхенбаум, Л.Я. Гинзбург, Д.Е. Максимов, — список можно продолжить). На этом фоне непросто выглядеть достойно, зато легко затеряться. Ученые сочинения Вадима Вацуро такое сравнение выдерживают. Уже незадолго до безвременной смерти, предпочтя лермонтоведению другие литературные “сюжеты”, Вацуро писал своей знакомой Т.Г. Мегрелишвили: “Лермонтовым заниматься нельзя <…>. Лермонтов — поэт “закрытый” и с особой спецификой. <…> Специфика — в том, что в силу многих причин он стоит как бы в изоляции: у него нет критических статей, литературных писем <…> самая среда его восстанавливается по крупицам, и почти единственным материальным предметом изучения оказывается его творчество, а методом изучения — внутритекстовое чтение и размышления о прочитанном” (О Лермонтове. С. 689). Сорок лет собственной жизни (начиная с курсовой работы о стиле “Песни про <…> купца Калашникова” и с дипломной, посвященной сопоставлению поэтики Лермонтова и А.А. Бестужева-Марлинского) ученый посвятил опровержению этого тезиса. (Сборник “О Лермонтове” представляет эти штудии практически с исчерпывающей полнотой.) Творчество Лермонтова было рассмотрено им в самых разных контекстах. Например, на фоне “неистовой” прозы Марлинского, отталкиваясь от которой то посредством почти пародии (образ Грушницкого в “Герое нашего времени”), то с помощью адаптации и трансформации (образы Вулича и Печорина), “Лермонтов переступил ту грань, за которой обработка литературного материала перестает быть определяющей при отнесении его к тому или иному литературному направлению” (“Лермонтов и Марлинский” [1964] // О Лермонтове. С. 50). Или в сопоставлении с полузабытыми (а читателю-непрофессионалу попросту неизвестными) поэтами “школы Раича”, круг которых стал для юного стихотворца “передающей средой” в восприятии поэзии Батюшкова (“Литературная школа Лермонтова” [1985]). Проецируя лермонтовские стихотворения (“Не верь себе”, “Журналист, читатель и писатель”) на типичные для лирики того времени сочинения, казалось бы, никому не интересных Надежды Тепловой или Платона Волкова, Вацуро показывает, как в середине 1830-х годов в произведениях Лермонтова появляются ““чужое сознание”, альтернативная точка зрения, а стало быть, и вторая аксиологическая шкала”, в устоявшемся элегическом “романтизме” невозможные (“Чужое “я” в лермонтовском творчестве” [1993] // О Лермонтове. С. 314—315).

При этом творчество Лермонтова представлено как “единый художественный мир”, но не застывший, а “со своими законами эволюции” (“Художественная проблематика Лермонтова” [1983] // О Лермонтове. С. 554), с движением сюжетов и жанров. И, наконец, литература и жизнь писателя предстают в неразрывной связи, но при этом своеобразие поэтического мира не приносится в жертву биографии и психологии. Так, скептицизм Печорина и его неспособность к истинной дружбе соотносятся с особенностями поведения автора, отмеченными мемуаристами; и поступки литературного героя, и замкнутость и порой злая ироничность Лермонтова объяснены временем и литературными образцами. Применение таких привычных литературных категорий, как “романтизм” и “реализм”, обыкновенно ведет к неизбежным упрощениям и схематизации при описании реального движения словесности. У Вадима Вацуро они не абсолютизируются и превращаются в тонкие инструменты анализа и в некие легко опознаваемые знаки. Их условность, однако же, прекрасно осознают и ученый, и его внимательный читатель.

В суждениях Вацуро нет места произвольности и необязательности. Неслучайным оказалось даже вскользь брошенное в частном письме Т.Г. Мегрелишвили и не воплотившееся в ученых трудах замечание о необходимости соотнести прозу Лермонтова с повестями Н.Ф. Павлова (О Лермонтове. С. 690). Однажды в учебном разборе, не претендующем на научную глубину, я решился сопоставить Грушницкого с Брониным, главным героем павловского “Ятагана”. И судьба лермонтовского персонажа предстала полупародийной вариацией трагедии этого разжалованного офицера (Ранчин А.М. Семинарий “Герой нашего времени” М.Ю. Лермонтова // Литература. Еженедельное приложение к газете “Первое сентября”. 1999. № 25).

Не все мысли Вадима Вацуро убеждают безоговорочно. Но главное — чтение книги Вадима Вацуро завораживает вниманием к текстам, к тем “мелочам” и нюансам, из которых складывается вся полнота смысла. Статьи, отмеченные ненавязчивостью сопоставлений, побуждают читателя к “со-раздумьям”, и того, кто способен прикоснуться и к творчеству Лермонтова, и к методу ученого, ждет настоящая радость.

И последнее. Книга отлично подготовлена и снабжена не только библиографией и указателем имен (к сожалению, сейчас не всегда встречающимся в научных изданиях), но и указателем произведений Лермонтова. Издание образцовое не только в этом отношении, но и по дизайну. Сборник интересно читать и держать в руках приятно.

Презентация книги Дипака Лала

Tue, 22 Sep 2009 10:46:44 GMT

Друзья, в рамках организованного Inliberty.Ru цикла публичных лекций Дипака Лала в Киеве, Москве и Петербурге в Высшей школе экономики состоится презентация изданной нами книги Лала "Возвращение невидимой руки: Актуальность классического либерализма в XXI веке" в формате "круглого стола" с участием Ясина, Гайдара и Мау (ну и, естественно, Лала). "Круглый стол" пройдет 24 сентября, в четверг, в здании ВШЭ на Покровском бульваре (д. 11, ауд. Г-313), начало в 16.00. Попасть туда не трудно - нужно заказать пропуск, написав по адресу info@inliberty.ru. Приходите!

23 сентября Лал выступит в МГУ, 25-го - в МГИМО и РЭШ, 28 - в Европейском университете в Санкт-Петербурге (детали по ссылке выше). Чем интересна выпущенная нами книжка Лала? Грубо говоря, это разговор о преимуществах экономической свободы, глобализации и прочих пунктах либертарианской повестки на языке так называемого экономического мейнстрима, с привлечением десятков, если не сотен различных статистических исследований из пресловутых реферируемых журналов и т.п. Лал - профессор UCLA, президент легендарного общества Монт-Пелерин, в прошлом консультант Всемирного банка, ОЭСР, различных организаций ООН, правительств Южной Кореи и Шри-Ланки, он носит бабочку и курит трубку.

Sat, 12 Sep 2009 07:51:48 GMT

В порыве самосовершенствования решил попытаться фиксировать некоторые культурные впечатления. Вот разгонюсь, стану критиком и буду ходить всюду бесплатно, а то следующий Чеховский фестиваль меня разорит (точнее, окончательно разорит).

Женовач, "Три года". О майской премьере писали уважительно, но сдержанно, и, пожалуй, это справедливо. Что стало побудительной причиной для создания спектакля - неясно: никакого нового сильного хода того или иного рода в сравнении с другими спектаклями нет, отношение с текстом, сценическим пространством, игра и все прочее - все это на этой сцене уже было, и в более сфокусированном виде - напр в прекраснейшем "Захудалом роде" (с его, кстати, куда более экзотическим конфликтом, чем у Чехова), где Женовачу удалось добиться и большего напряжения, и более цельной интонации. Играют впрочем, как всегда, очаровательно; несовпадению возраста двадцатилетних актеров Женовача и их амплуа, традиционно разыгрываемых 30-40-летними (и в случае с двадцатилетним персонажем), этот театр и обязан, помимо прочего, тем свежим впечатлением, которое он производит на зрителя.

Отдельных слов заслуживает сценография - занимающая всю сцену замысловатая конструкция из старых железных кроватей с лежащими на них весь спектакль актерами чрезвычайно эффектна, вполне удачно - особенно во втором действии (более динамичном, чем первое) - используется, отыгрывает то решеткой застенка, то забором провинциальной улицы, но совершенно не объяснима в своем основном качестве - качестве базовой метафоры происходящего или его исторического, так сказать, фона. Ни сон, ни лень к мучающимся героям Чехова и Чехову вообще никакого отношения, по-моему, не имеют, и, кажется, режиссер с художником увлеклись этой удачной формальной находкой в ущерб содержанию спектакля.

Купил билеты на Мамонова, "Реку Потудань", новопрославленного "Дядю Ваню" и "Смерть жирафа".

Дипак Лал на OpenSpace.Ru

Mon, 07 Sep 2009 08:50:23 GMT

Книга в цитатах

Дипак Лал. Возвращение «невидимой руки»: актуальность классического либерализма в XXI веке

Либеральный экономист Дипак Лал — о России, о предательстве современным Западом идей либерализма и об опасностях «демократии участия»

Дальше ›

"Актуальные комментарии" о книге Дипака Лала

Mon, 07 Sep 2009 08:48:52 GMT

Олег Игнатов. Американский либерализм с российским лицом
Actualcomment.Ru. 2009. 5 cентября.

Экономический кризис возродил к жизни концепции, которые, как казалось еще пару лет назад, остались в далеком прошлом. Маркса и Кейнса снова возвели в ранг оракулов. Нет, никто их и не выводил из пантеона классиков. Однако кейнсианская экономическая политика, да и марксистский образ справедливого общества, давно перестали быть мэйнстримом. Либеральные принципы господствовали в умах политиков и государственных экономистов. Это не означает того, что западные общества стали жить по канонам классического либерализма. Тем не менее именно либерализм стал господствующим образом мысли политической элиты.

В нынешнем кризисе обвинили нерегулируемый свободный рынок. Отвергающие капитализм радикальные интеллектуалы стали находить интерес и понимание у политиков. Глобальной экономике был вынесен неутешительный диагноз: причиной кризиса стало то, что государства, по причине глобализации, утратили контроль над происходящими экономическими процессами. Они променяли глобальный хаос на порядок у себя дома. А поэтому, государство нужно укрепить, восстановив «правильное» регулирование, и тогда экономическая машина вновь заработает как часы. Главное, вновь не выпустить капитализм из-под контроля. Эту точку зрения сейчас разделяет как «человек с улицы», так и высоколобые специалисты.

Переведенная на русский язык книга американского экономиста Дипака Лала «Возвращение „невидимой руки“: актуальность классического либерализма в XXI веке» в этом смысле может показаться несвоевременной. Лал доказывает, что классический либерализм является единственной успешной социально-экономической моделью, на которую человечество обречено в XXI веке. В США книга была опубликована в 2006 году. Соответственно, в ней нет ничего про современный кризис, про его причины и истоки. Но, справедливости ради, главной книги о современном кризисе еще не написано, так же как не написано и обстоятельной работы, в которой сторонники классического либерализма ответили бы на доминирующие представления о кризисе сторонников, как их называет Лал, нового дирижизма. Однако, как кажется, книга Лала будет полезна как развенчание аргументов против капитализма и против глобализации. Снабженная множеством примеров и экскурсами в экономическую историю человечества, она послужит хорошим популярным источником в спорах за капитализм, в том числе в России, где «дирижизм» всегда считался чуть ли не догмой.
Изложение принципов классического экономического либерализма находятся в центре книги Лала. Классический либерализм базируется на свободной торговле, свободном предпринимательстве и защите прав собственности. Современный Запад при этом отошел от классического либерализма. Западные общества готовы жертвовать капитализмом в угоду демократии, которая основа на приоритете специфически понимаемых этических принципов, ведущим к перераспределению богатства и, в конечном счете, к ограничению экономических свобод. Лал доказывает, что для развития важна прежде всего не политическая, а экономическая свобода.

Обращаясь к экономической истории, Лал пишет, что капитализм как экономическая система возник в позднее Средневековье, «когда купец и предприниматель получили достойный социальный статус и защиту от государства». Если капитализм возник относительно недавно, то глобализация — «давнее циклическое явление, связанное с формирование и крушением империй». Суть процесса глобализации — это «объединение ранее слабо связанных между собой или изолированных регионов в общее экономическое пространство». Глобализация неизбежна при росте капитализма. Она приводит к росту благосостоянию и уменьшению бедности. Раньше глобализация имела место внутри отдельных регионов, например, в Средиземноморье. Первая по-настоящему глобальная экономика возникла в XIX в эпоху Британской империи.

Американский экономист противопоставляет классический либерализм различным версиям дирижизма. Последний основывает на том, что многие функции свободного рынка (например, ценообразование) заменяются различными инструментами государственного контроля. Дирижистское государство ограничивает свободу международной торговли и расчетов. Наконец, оно ставит своей целью перераспределение богатства для борьбы с бедностью, путая, с точки зрения Лала, решение проблемы с ее причиной. Сейчас «новые дирижисты» выcтупают против глобализации капитализма. Страны, которые отходят от принципов классического либерализма и проводят дирижисткую экономическую политику, — современные страны Запада — обречены на участь Британской империи в XIX веке. Их место займут те, кто пойдет по пути классического капитализма в его англосаксонской модели. Запад может сохранить свое могущество, если вернется к классическому либерализму. Так, среди практических мер, Лал предлагает отойти от принципа взаимности и вводить таким странам, как США, свободную торговлю в одностороннем порядке.

Лал убежден в том, что Россия должна также принять англосаксонскую модель капитализма. Однако в предисловии к русскому изданию высказана одна идея, которая вряд ли понравится не только нашим «государственникам», но и либералам. Лал пишет следующее: «Один из способов разрешения вечной дилеммы российской души — европейской и азиатской одновременно — может стать вариант „аляскинского решения“ царского правительства: сдача Сибири „в аренду Китаю“ в обмен на долю рентных доходов, которые китайцы извлекут из ее природных ресурсов». По мнению экономиста, это позволит России «избавиться от несбыточной имперской мечты, порождающей авторитаризм, и стать органичным европейским государством, возможно, даже либерально-демократическим». Кроме того, «сдача Сибири» поможет России перейти от сырьевой экономики к капиталоемкой. Пусть разумность предложения — насколько оно будет способствовать построению либеральной демократии в России и популярности здесь классического либерализма — остается на совести Лала. Несмотря на этот пассаж — книга очень интересная и полезная.

Дипак Лал, Возвращение "невидимой руки"

Mon, 31 Aug 2009 06:39:40 GMT

Лал Д.
Возвращение «невидимой руки»:
Актуальность классического либерализма в XXI веке / Пер. с англ.
М.: Новое издательство, 2009. — 448 с. — (Библиотека свободы)

Книга профессора Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Дипака Лала «Возвращение „невидимой руки“» обосновывает актуальность идей классического либерализма для современной экономической и социальной жизни. Рассматривая проблемы международной торговли, финансовой политики, бедности и неравенства, а также аргументы критикующих капитализм антиглобалистов и сторонников государственного регулирования, Лал доказывает, что конкуренция, невмешательство государства в экономику и другие принципы свободного общества способствуют процветанию и стабильности много больше, чем экспансия государства, которую мы могли наблюдать на протяжении последнего столетия

Оглавление

Предисловие к русскому изданию
Предисловие
Введение
Глава 1 Либеральный экономический миропорядок
Глава 2 От laissez faire к «дирижистской догме»
Глава 3 Переменчивые судьбы свободной торговли
Приложение Свободная торговля и laissez faire в экономической теории
Глава 4 Валюты и финансы
Глава 5 Бедность и неравенство
Глава 6 Капитализм и нравственность
Глава 7 «Капитализм с человеческим лицом»
Глава 8 «Зеленые» и «мировой беспорядок»
Глава 9 Выводы
Примечания
Литература
Указатель имен

25 августа

Tue, 25 Aug 2009 18:16:20 GMT

25 августа 1968 г. семь человек: Константин Бабицкий, Лариса Богораз, Наталья Горбаневская, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов, Виктор Файнберг — вышли на Красную площадь, к Лобному месту, и развернули лозунги: «Да здравствует свободная и независимая Чехословакия» (на чешском языке), «Позор оккупантам», «Руки прочь от ЧССР», «За вашу и нашу свободу».

Охранники в штатском с грязными погромными выкриками бросились на демонстрантов, некоторых избили и всех затолкали в машину. Затем — Лефортовская тюрьма, следствие, и скоро демонстранты предстанут перед судом по обвинению в «групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок», за исключением Горбаневской и Файнберга, которых властям угодно считать невменяемыми.

О демонстрации узнали все, кто хочет знать правду в нашей стране; узнал народ Чехословакии; узнало все человечество. Если Герцен сто лет назад, выступив из Лондона в защиту польской свободы и против ее великодержавных душителей, один спас честь русской демократии, то семеро демонстрантов безусловно спасли честь советского народа. Значение демонстрации 25 августа невозможно переоценить.

Однако многие люди, гуманно и прогрессивно мыслящие, признавая демонстрацию отважным и благородным делом, полагают одновременно, что это был акт отчаяния, что выступление, которое неминуемо ведет к немедленному аресту участников и к расправе над ними, неразумно, нецелесообразно. Появилось и слово «самосажание» — на манер «самосожжения».

Я думаю, что если бы даже демонстранты не успели развернуть свои лозунги и никто бы не узнал об их выступлении, — то и в этом случае демонстрация имела бы смысл и оправдание. К выступлениям такого рода нельзя подходить с мерками обычной политики, где каждое действие должно приносить непосредственный, материально измеримый результат, вещественную пользу. Демонстрация 25 августа — явление не политической борьбы (для нее, кстати сказать, нет условий), а явление борьбы нравственной. Сколько-нибудь отдаленных последствий такого движения учесть невозможно. Исходите из того, что правда нужна ради правды, а не для чего-либо еще; что достоинство человека не позволяет ему мириться со злом, если даже он бессилен это зло предотвратить.

Лев Толстой писал: «Рассуждения о том, что может произойти вообще для мира от такого или иного нашего поступка, не могут служить руководством наших поступков и нашей деятельности. Человеку дано другое руководство, и руководство несомненное — руководство его совести, следуя которому он несомненно знает, что делает то, что должен». Отсюда нравственный принцип и руководство к действию «не могу молчать».

Это не значит, что все сочувствующие демонстрантам должны выйти на площадь вслед за ними; не значит, что для демонстрации каждый момент хорош. Но это значит, что каждый единомышленник героев 25 августа должен, руководствуясь собственным разумом, выбирать момент и форму протеста. Общих рецептов нет. Общепонятно лишь одно: «благоразумное молчание» может обернуться безумием — реставрацией сталинизма.

После суда над Синявским и Даниэлем, с 1966 года, ни один акт произвола и насилия властей не прошел без публичного протеста, без отповеди. Это — драгоценная традиция, начало самоосвобождения людей от унизительного страха, от причастности к злу.

Вспомним слова Герцена: «Я нигде не вижу свободных людей, и я кричу — стой! — начнем с того, чтобы освободить себя».

Анатолий Якобсон

К годовщине этого одного из важнейших событий послевоенной истории выложили полный текст книги Натальи Горбаневской "Полдень: Дело о демонстрации 25 августа 1968 года на Красной площади" на Inliberty.Ru (pdf): http://www.inliberty.ru/library/authors/Natalya_Gorbanevskaya/

Фрумкина о книге Дины Каминской

Mon, 24 Aug 2009 16:38:31 GMT

Ревекка Фрумкина
«Я книгу взял, восстав от сна...» («Записки адвоката» Дины Каминской)
Троицкий вариант. 2009. № 16 (35).

Вообще говоря, я могла бы и раньше прочитать «Записки адвоката» (хотя мне не была доступна книга 1982 г. , но полный текст есть в сети на сайте Хельсинкской группы www.mhg.ru/publications/7109F51 и даже в аудиоформате http://audiobooks.hobby-site.com/. С некоторыми героями этой книги я была хорошо знакома; один из них был моим товарищем и коллегой — может быть, поэтому я и прочитала ее только теперь...

Имена адвокатов Дины Каминской и Софьи Каллистратовой в свое время были, что называется, у всех на устах в связи с политическими процессами второй половины 60-х — начала 70-х годов. С тех пор сменились, как минимум, три эпохи: в 1968-м кончилась «оттепель», потом был Брежнев и К, далее — собственно «перестройка»; кончилась и она.

По-видимому, как бы ни был значим сам перелом, конкретные его моменты забываются быстрее всего; неизбежно уходит атмосфера, с трудом реконструируются настроения, мало понятны мотивы действовавших лиц. Поэтому публикация «Записок адвоката» в серии «Нового издательства» «Свободный человек» — несомненный подарок всем, кто хотел бы понять, «как это было на самом деле».

Дина Исааковна Каминская обладала несомненным литературным даром. Это видно уже из композиции книги; введением к ней служат два сюжета: автобиографические заметки о молодости самой Дины Каминской и рассказ об институции, где ей предстояло работать, т.е. о том, что собой представляла советская правовая система.

Эти сюжеты составляют первую часть книги.

Вторая часть книги посвящена «Делу мальчиков» — известному главным образом в среде юристов уголовному делу, где Каминская была защитником одного из двух оклеветанных несовершеннолетних, из которых выбили признание в изнасиловании и убийстве. Подробное изложение этой истории (100 страниц) позволяет понять, каково было работать советскому адвокату даже в деле, начисто лишенном каких-либо политических обертонов. Заодно на этом примере мы понимаем, что может сделать адвокат, наделенный редким сочетанием ума, совести и понимания советской действительности.

Мы входим в лабораторию профессии, проводим вместе с Диной Исааковной бессонные ночи, когда, сидя на кухне за бесконечным раскладыванием карточного пасьянса, она на самом деле в уме раскладывает другой пасьянс — свидетельства, улики, признания подлинные и вынужденные. Нищая русская деревня, топкий берег пруда, обычные мальчишки, убитые горем родители...

Третья часть книги — самая обширная — посвящена последним 11 годам судебной практики Дины Каминской в СССР , когда она стала известна как адвокат, участвующий в политических процессах.

Там и я нашла для себя много нового, хотя, например, процесс над Синявским и Даниэлем не только имел непосредственное отношение к моим личным обстоятельствам, но серьезно повлиял на мою дальнейшую жизнь в далекой от политики профессии. (об этом я писала в мемуарных очерках «О нас — наискосок». М., 1997. (http://belolibrary.imwerden.de/books/Frumkina/frumkina_naiskosok_2.rar ). Но и я не знала, что Каминская успела подготовиться к защите Даниэля: ей просто запретили быть его адвокатом.

Замечателен своей беспристрастностью и тонкостью проделанный Диной Исааковной психологический анализ настроений ее коллег и друзей конца 60-х — начала 70-х годов. Ее выводы, на мой взгляд, очень точно отражают настрой, характерный, вообще говоря, и для более широких кругов тогдашней московской интеллигенции.

Я думаю, что самое замечательное и уникальное в «Записках адвоката» — это демонстрация невозможности для адвоката, действующего в условиях советского «уголовного процесса», с политически предрешенным исходом, остаться в рамках безусловной морали.

Надо отметить, что Каминская не просто сильный адвокат; она еще и блистательный стилист. Нам лишь остается – вслед за ее коллегой Борисом Золотухиным – пожалеть, что она не записывала своих судебных речей. Это было бы замечательное чтение и бесценный памятник эпохи – кто читал сборник «Судебные речи известных русских юристов», тот меня лучше поймет. (см. Судебные речи известных русских юристов. Изд. 3-е, исправл. Сост. Е.М.Ворожейкин. М., Госюриздат, 1958.)

В заключение хочу обратить внимание читателей на самое начало книги — главу 1 первой части. Быть может, многие прочтут ее лишь бегло, полагая воспоминания автора о «годах учения» чем-то вроде ритуальной дани мемуарному жанру.

На деле же эти несколько страниц тем более значимы, что описанный в них феномен остается необъясненным.

Вспоминая свою юность, автор задает себе вопрос о том, почему целое поколение – а его в немалой мере олицетворяют такие люди, как ровесники и приятели Дины Каминской, поэты Павел Коган и Семен Наровчатов, – постигло то, что Каминская называет «умственная слепота»: «...целое поколение, за очень небольшим исключением, сознательно или бессознательно, лишило себя права на сомнение. Верило в то, что все справедливо. <...> Просто было бы объяснить это нашей молодостью, незнанием жизни, условиями воспитания. Значительно труднее понять, как сочетание двух гипнозов — гипноза революционных идеалов и гипноза циничной и неприкрытой лжи — могло одурманить целый народ, лишить его желания видеть и возможности понимать происходящее» (c. 27–28).

Что ж, «до былой слепоты не унизимся» — но помните ли вы, кто это написал?

Fri, 21 Aug 2009 17:44:29 GMT

Открытое письмо представителей научной общественности к наследнице Галича по поводу иска РАО к Рутении.Ру: http://www.polit.ru/dossie/2009/08/21/pismo_aaa.html

Fri, 14 Aug 2009 16:34:23 GMT

Друзья, нет ли у кого-нибудь под рукой перевода "Убийства в соборе" Элиота, сделанного Юрием Комовым? Это, например, "Избранное" 2002 года издания. А мб есть еще какой-нибудь перевод этой пьесы (не принадлежащий Топорову)? Нужно уточнить несколько строк. Очень выручили бы.

OpenSpace о книге Дины Каминской

Tue, 11 Aug 2009 17:57:22 GMT

Non-fiction с Ильей Кукулиным

Прыжок сквозь советский туман

В современной России нет более важной социальной задачи, чем вернуться в историю, думая и действуя не от лица государства или партии, но оставаясь частным человеком, поддерживающим и получающим поддержку от других частных людей

Дальше ›

новая книга: Леонид Иоффе. Четыре сборника

Fri, 31 Jul 2009 09:40:29 GMT

Иоффе Л.
Четыре сборника
М.: Новое издательство, 2009. — 288 с.

Один из самых ярких поэтов московского андеграунда 60–70-х годов, Леонид Иоффе (1943–2003) в последующие годы вводит в русское стихосложение новый гармонический лад, основание которого он находит в ландшафте и языковых реалиях Святой Земли. Настоящее издание — первое относительно полное собрание стихотворений этого автора, включающее четыре его книги. Комментарием к ним служат несколько эссе Иоффе и статьи о нем.

Ъ-Власть о книге Дины Каминской

Wed, 29 Jul 2009 20:10:16 GMT

Записки вопиющего

Новым изданием вышли воспоминания "адвоката диссидентов" Дины Каминской. От того, что циничность советской судебной системы сегодня уже безвозвратно разоблачена, менее увлекательными "Записки адвоката" не стали, считает Анна Наринская.

открыть материал ...

НЛО о книге "СССР: Территория любви"

Fri, 24 Jul 2009 15:39:53 GMT

А. Щавелев
Новое литературное обозрение. 2009. № 96.

То, как у человека получается (или не получается) любить, говорит о нем очень много, и вполне закономерно рассмотрение жизни в СССР под этим углом зрения. Практически все авторы сборника отмечают инфантильность человека сталинского времени. Он не способен говорить о любви и передоверяет это авторитетам. Молчание о любви указывало “не столько на невыразимость полноты чувства, испытываемого молчащим героем к объекту своего обожания, сколько на идеологическую растерянность перед дихотомией частного и приватного” (К. Богданов, с. 35), на непривычность для советского человека самому выбирать путь. Любовный сюжет 1930-х гг. вращается вокруг социальных достоинств возлюбленных. Любимым мог быть только передовой рабочий и отважный боец (Н. Борисова, с. 41). Отношения развиваются на людях, и коллектив в них активно вмешивается (Т. Дашкова, с. 149). Даже и в 1960-е гг. в фильме “А если это любовь?” только один персонаж не выясняет, искренни и допустимы ли заявленные в письме чувства, но критикует сам факт общественного обсуждения личного письма (Ю. Мурашов).

Но это неразличение публичного и приватного не в 1917 г. началось. Ю. Мурашов сравнивает картину Яна Вермеера “Девушка с письмом у открытого окна” (около 1657 г.) и фотографию читающей письмо девушки, сделанную в 1880 г. А. Карелиным. И в конце XIX в. в России, в отличие от Запада, пространство интимности не было само собой разумеющимся. В чтении у Карелина участвует мать или старшая сестра, в дверях стоит отец, чтение письма — “это публичная церемония в семейном коллективе” (с. 16). И в русском символизме “развитие любовного сюжета в меньшей степени связано с индивидуацией и в большей — с процессами экстатического перехода границ, метафизической универсализации и сублимации” (с. 17). По мнению Мурашова, автономное пространство для влюбленных создает письмо (с. 11). К. Богданов подчеркивает роль вообще свободной от слов коммуникации, молчания (с. 28). Он сопоставляет слово “любовь” (из-за крайней множественности значений, которые могут в него быть вложены) с тем, что лингвисты называют “именами с нулевым денотатом” (с. 38). То есть молчание в “ситуации любви” возможно и в личностной культуре. Но это будет другое молчание.

Отходу от сталинизма соответствовало возвращение к более сложному мышлению. Например, внимание “арефьевцев” (группы ленинградских художников 1950-х гг., в которую входил и поэт Р. Мандельштам) к мгновенно ускользающей реальности, когда наблюдатель фиксирует и “собственную растерянность и неопределенность” (С. Савицкий, с. 134). Свободное фланирование по городу — возможность сохранить частный опыт в обществе, навязывающем коллективность (отметим, что таким является, хотя и в разной степени, любое общество).

Самопознание пробивало дорогу самым неожиданным образом, например посредством массового использования молодежью анкеты Маркса, отвечавшего на вопросы дочери. Образец был легитимен и в то же время позволял попытаться найти лично свои ответы. Впрочем, А. Архипова отмечает вал анкет именно в 1960-е гг. (с. 192). Видимо, до этого подавлялась сама идея индивидуального поиска. Не лишено смысла предположение Архиповой, что в советской мифологической системе место мудрого дедушки или маленького мальчика было занято Лениным в соответствующем возрасте, а Марксу досталась роль романтического юноши, необходимого для подростковой аудитории (с. 198). Дети создавали личное пространство в “секретах” — хранимых в тайниках и демонстрируемых ближайшим друзьям коллекциях предметов (С. Адоньева). Это и наблюдение за своими ценностями во времени, и разделение их с Другим, любимым.

“Оттепель” — это признание интимного пространства, в котором человек неподотчетен коллективу. В искусстве становится возможной эротика — пусть в очень слабых, но шокировавших непривычных людей дозах. (Даже изображение беременности в сталинском кинематографе было невозможным.) Появляются сюжеты, связанные с разводом, неверностью, любовью вне брака. Коллектив может оказаться и отрицательной силой, чье грубое вмешательство приводит к гибели любви (Т. Дашкова, с. 159). Хотя любовь в “деревенской” литературе, кажется, отошла даже не к феодальному, а первобытному варианту (“Говорение о любви сведено к минимуму. Ни протагонисты, ни сами авторы не практикуют пристальной рефлексии любовной страсти. <…> Скорее это любовь надындивидуальная, оперирующая понятиями “семейный долг”, “жертвенность”, “забота о детях” и не сконцентрированная на единичных личных качествах любимого или любимой”, — Н. Борисова, с. 49), а массовая культура предлагала старый идеал из ведущего-мужчины и ведомой-женщины (““Сильная” женщина должна пережить свою метаморфозу, сложить оружие и сдаться любимому (“Москва слезам не верит”)” — Н. Борисова, с. 54), само разнообразие моделей любви уже было завоеванием. Появились не только описания любви, но и рефлексия, анализ чувства. Герои стали неоднозначными — у положительного героя есть недостатки, жулик порой обаятелен. “Оттепельный” кинематограф перешел к открытым финалам. Воспроизводимые на экране предметы также теряют однозначную привязку к характеристике персонажа. “Формируется пространство для неучтенных смыслов” (Т. Дашкова, с. 164). Видимо, современный российский кинематограф в большой степени не сумел сохранить это пространство, поддавшись однозначности образов массовой культуры. Современный неотрадиционализм, даже при обращении к 1960-м гг., имеет совсем иной характер — это не поиск, а консервация, работающая по моделям массовой культуры, что подчеркивается и изобилием секса. “Никаких изобретений киноязыка в связи с изображением близости на экране зафиксировать при просмотрах российских ретрофильмов 1990-х не удается. <…> Кинематограф 1990-х в изображении любовных актов, за исключением А. Германа и А. Сокурова, впадает в патетику, обнаруживающую недостаток символических ресурсов в поэтизировании частной жизни человека” (Ю. Лидерман, с. 230). Из этого делается вывод, что индивидуальное существование и частное пространство современным российским кинематографом до сих пор не освоено.

М. Липовецкий и Б. Боймерс обсуждают феномен популярности Е. Гришковца. ““Искренность” воспринимается аудиторией как правдивость, “задушевность” автоматически обеспечивает художнику всеобщую любовь и симпатию” (с. 236). Причем Гришковец проговаривает известное всем. “Именно неустойчивость, неявность, неприкаянность идентичности автора и его персонажа и раскрываются Гришковцом во всех его спектаклях. <…> Зритель Гришковца должен совпасть с персонажем, мысленно воскликнув: как это точно! я сам хорошо это помню!” (с. 237). То есть не имеющий самоопределения зритель не стремится найти себя, а лишь довольствуется узнаванием этой потери в персонаже. Высказывания Гришковца показывают, что он вполне осознает свою нацеленность на универсальность, неличное единство. Общность сломленных, растравляющих свою сломленность. Выход здесь возможен только в миф — о безоблачном детстве или о “хорошем, героическом” русском дореволюционном или английском флоте (для Гришковца, очевидно, не существует русских матросов, расстреливающих “драконов”-офицеров в марте 1917 г., или бунтов в Инвергордоне и Кромарти в английском флоте вскоре после Первой мировой войны). Липовецкий и Боймерс справедливо констатируют, что стратегии Гришковца не противостоят травме, а увековечивают ее, онтологизируя или эстетизируя. Соответственен и любовный дискурс: “…диалога между героем и героиней не происходит. <…> Она ему нужна лишь для подтверждения его центральной позиции в мироздании. <…> Герой Гришковца скорбит об обмелении чувств. Но при этом он даже не задумывается о том, что, может быть, его собственные представления о любви разрушительны, что, может быть, это он сам и виновен в том, что любовь лишь поначалу воспринимается как прикосновение к Реальному, а затем застывает в предсказуемой рутине” (с. 257). Инфантильный герой мечтает не о свободе, которая оказалась слишком тяжелым бременем, а о примыкании к коллективу, к чемуто “объективному”, что вполне вписывается в имперскую реставрацию. Эрос замещается Танатосом — готовность к красивой смерти должна обеспечить всякому мужчине любовь всякой женщины, об индивидуальности тут и речи нет. То, что продажа такого варианта интимности идет успешно, — тревожный знак. С другой стороны, Н. Борисова подчеркивает, что в сюжетах времен “оттепели” и “застоя” любимым может быть каждый — и алкоголик, и бездельник (с. 46). Видимо, общество так и осталось на позиции, что индивидуальность есть у человека от рождения, а не является плодом личного усилия, роста, преодоления стандартов.

Разумеется, аргументация авторов в ряде случаев вызывает сомнение. Представляется слишком прямолинейным связывать миф об Эдипе с фонетическим алфавитом, а историю о Дон Жуане — с распространением книгопечатания (Ю. Мурашов, с. 62— 63), тем более что для дальнейшего анализа “Колыбельной” Вертова, в которой показаны символическое доминирование супермена-Сталина и картина массового счастья, даруемого им советским женщинам, Эдип не используется, а Дон Жуан едва ли связан с общей для советской культуры инфантилизацией. И умножение объекта мужского желания произошло задолго до Дон Жуана и книгопечатания, да и фонетического алфавита — гарем был и в Древнем Египте. Н. Борисова утверждает, что “проблематика советской любви связана с постоянным double bind — неоднозначностью приоритетов” (с. 58). Но противоречивость приоритетов свойственна любому серьезному выбору, не только в любви и не только в СССР.

Однако, судя по торжеству инфантилизма (поддерживаемого как сверху, так и снизу) в современном российском обществе, исследования подобной тематики крайне важны, и вовсе не только для истории культуры.

Tue, 21 Jul 2009 17:06:13 GMT

Дашевский о поэтическом переводе вообще и переводах Григория Кружкова из Донна в частности http://grdash.livejournal.com/68811.html

"Пушкин" о книге Дэвида Грина

Mon, 20 Jul 2009 12:46:14 GMT

Олег Игнатов. Другое гражданское общество
Пушкин. 2009. № 3.

Соотношение государства и гражданского общества является одной из фундаментальных проблем политической теории и современной политики. Разные политические традиции дают противоположные ответы на вопрос о том, где должно заканчиваться государство и начинаться сфера ответственности гражданского общества. Известно также, что все развитые теории свободы связывали свободу и ответственность. Через корреляцию свободы и ответственности теории свободы приобретают важное этическое измерение, которое часто опускается, например, при рассмотрении классического либерализма и одного из его наследников — современного либертарианства. Мера ответственности и, соответственно, границы свободы могут пониматься по-разному. Более свободное общество требует от индивидов более ответственного поведения в рамках гражданского общества, и, наоборот, широкое перекладывание ответственности на государство означает менее свободное общество, или общество, в котором индивидуальная сфера принятия решений существенно ограничена государственным вмешательством. Признаком свободного общества является и разнообразие добровольных коллективных действий: чем общество свободнее, тем больше в нем возможностей для добровольных объединений индивидов, направленных на решение совместных проблем.

Книга малоизвестного британского историка и политолога Дэвида Грина «Возвращение в гражданское общество: социальное обеспечение без участия государства» посвящена обсуждению этих фундаментальных вопросов. Грин излагает историю другого гражданского общества, в котором индивидуальная ответственность формировалась и поддерживалась институтами самого гражданского общества. Такое общество, построенное на принципах институализированной ответственности и солидарности, обходилось без решающей роли государства при решении злободневных социальных проблем. Функции социального обеспечения выполняло не государство, а само гражданское общество посредством добровольного участия граждан в соответствующих институтах взаимопомощи.

Такое общество не является плодом вымысла либеральных (в классическом смысле) или консервативных интеллектуалов. Оно существовало в называемом теперь либеральным XIX веке и, вопреки марксистcким историкам и их интеллектуальным последователям, которые зачастую знакомы с этим периодом истории Запада только по чужим пересказам произведений Диккенса, вполне успешно функционировало и решало широкий спектр социальных проблем. В XX веке, руководствуясь далеко не высшими мотивами, государство взяло социальную сферу под свой контроль. Это привело к возникновению государства всеобщего благосостояния или социального государства со всеми его многочисленными проблемами, в котором государство превратилось в главного поставщика социальных услуг населению. Основной тезис книги, таким образом, заключается в том, что социальное государство вытесняет гражданское общество. Гражданское общество начинает деградировать, когда государство берет на себя его функции. Эта деградация выражается в параличе ответственности и солидарности и утрате навыков самоорганизации в социальной сфере. Вместе с гражданским обществом деградирует и демократия, поскольку она основывается на том, что «люди берут на себя личную ответственность за поддержание институтов, нравственности и обычаев, служащих фундаментом свободы». При этом Грин убежден, что гражданское общество, в котором граждане с помощью созданных ими институтов будут решать социальные проблемы, может вернуть себе все полномочия, отобранные у него социальным государством.

За заголовком книги скрывается неплохое введение в современную либеральную (опять-таки в классическим смысле) политическую традицию. Грин называет свою версию либерализма гражданским капитализмом. Основания гражданского капитализма носят этический характер. В этом смысле книга представляет собой попытку «развить и уточнить наши идеи относительно нравственных аспектов свободного общества». Подчеркиваемая важность морального аспекта позволяет причислить доктрину гражданского капитализма к консервативной (в современном смысле) или к консервативно-либертарианской традиции.

Главный посыл Грина состоит в том, что создать гражданское общество могут только люди посредством добровольных институтов, а не правительство посредством навязывания обязательных институтов. Оно возникает, когда граждане берут на себя ответственность за решение собственных проблем и начинают создавать институты для оказания помощи друг другу в сложных ситуациях: болезни, смерти, старости, потери работы, рождения ребенка и т. д. Напротив, замена гражданской взаимопомощи государственной помощью, самоорганизации — бюрократическим регулированием разрушает институты самопомощи и, в силу постепенного превращения активных граждан в пассивное население, ждущего подачек от государства, приводит к упадку демократии.

Вытесняя институты гражданского общества и тем самым устраняя возможности для использования на практике навыков самоорганизации, государственная система социального обеспечения подавляет и приобретение этих навыков. В государстве всеобщего благосостояния граждане постепенно теряют способность к самоорганизации и взаимопомощи и требуют постоянного участия государства в их судьбе. «Сужая возможности людей оказывать помощь другим из идеалистических побуждений, „государство всеобщего благосостояния“ подорвало ощущение личной ответственности и наличия у людей обязательств друг перед другом — ощущения, на котором основывается активное гражданское общество», — пишет Грин.

Грин противопоставляет гражданский капитализм идеалам и практике консервативной, или, как часто говорят, неолиберальной, революции 1980-х. Она имела в качестве своего идеологического фундамента другую либеральную традицию — рационалистический либерализм, основоположником которого Грин называет Декарта. Либералы-рационалисты Нового времени относились к традиции как к анахронизму и некритически отождествляли обычаи и суеверия. Либерализм долгое время говорил о важности создания и укрепления институтов, которые позволяют людям совершенствовать свои моральные качества. Когда в XIX веке людей стали рассматривать как стремящихся к удовлетворению эгоистических потребностей, либерализм утратил свою моральную силу. В 1980-х на Западе к власти пришли экономические рационалисты. Сторонники экономического рационализма принимали во внимание только утилитарные соображения и с подозрением относились к формам коллективной самоорганизации. Они не считали нужным апеллировать к социальной ответственности или моральным обязательствам, полагая, что координирующего воздействия рыночной конкуренции вполне достаточно для решения всех злободневных проблем.

Согласно гражданскому капитализму, современное общество нуждается в новой этике общественной солидарности, которая базируется «не на перераспределении доходов, но на взаимоуважении и чувстве личной ответственности». Грин относит к главным выразителям идей гражданского капитализма Майкла Оукшотта, Фридриха фон Хайека и Майкла Новака. Гражданский капитализм всецело опирается на рыночную конкуренцию в экономических вопросах, но признает, что свободное общество основывается также на гражданском долге, на разделяемой гражданами этике личной ответственности за благосостояние ближнего. Рыночная конкуренция, следовательно, является необходимым, но недостаточным условием для свободы. Грин пишет, что либерализм должен «нащупать то чувство общности или солидарности, которое будет совместимо с принципами свободы».

В основе гражданского капитализма лежат также следующие важные идеи. Во-первых, свобода является следствием отсутствия в обществе центров всеподавляющей концентрации власти. Во-вторых, добровольные институты, которые люди без участия государства сами создают для взаимопомощи, являются фундаментом гражданского общества. В-третьих, индивид должен себя вести ответственно в нравственном плане. В свободном обществе значительно повышаются требования людей друг к другу. В-четвертых, главным критерием для оценки любых действий государства становится ответ на следующий вопрос: «Превращают ли они людей в инструмент достижения целей государства, или, наоборот, государство создает инструменты, позволяющие людям добиваться собственных целей?».

Неолиберальные реформы 1980-х увенчались лишь частичным успехом, поскольку не ставили целью создание условий для возникновения институтов, отвечающих за нравственное самосовершенствование. Грин пишет, что тэтчеризм в Великобритании уделял недостаточно внимания таким гражданским добродетелям, как самопожертвование, долг, солидарность и служение людям. Консервативная «тэтчеровская» революция была построена на песке, потому что ее идеология была в конечном счете материалистической: она рассматривала «людей как акторов, стремящихся к максимальной полезности, то есть максимальному удовлетворению собственных потребностей». Как следствие, политика Тэтчер оставила в неприкосновенности государство всеобщего благосостояния. Она помогла восстановить экономическую сферу, но оставила пребывать во сне гражданское общество.

Ярким примером политической философии тэтчеризма является известный тезис Маргарет Тэтчер, что общества не существует. Грин настаивает, что общество существует, просто его не следует понимать как синоним государства. И в этом смысле он солидаризуется с постулатами классического либерализма. Общество — это «сфера „действия сообща“, которые осуществляются добровольно и в то же время определяются чувством долга по отношению к другим людям и социальной системе, на которую опирается свобода».

Феномен самоорганизации людей для решения своих проблем в рамках опыта негосударственного социального обеспечения становятся решающим аргументом в пользу гражданского капитализма. Грин обращается к истории деятельности добровольных социальных институтов в Британии — ассоциаций взаимопомощи, которые были распространены в XIX веке и в довоенную эпоху XX века. Они выполняли функцию негосударственной социальной системы либерального XIX века. Успешная деятельность обществ взаимопомощи противоречит доминирующему, как среди интеллектуалов, так и обывателей, убеждению, что общество с рыночной экономикой может добиться грандиозного успеха в создании богатства, но хронически не способно предоставить гражданам адекватную медицинскую и социальную помощь. Считается, что совершенствование системы социального обеспечения решающим образом связано с ролью государства. Государство всеобщего благосостояния возникло для заполнения лакун, которые, как допускается, неизбежно оставляет рынок в социальной сфере. Грин аргументировано показывает, что все обстояло совершенно по-другому. История не подтверждает общепринятую догму.

В Великобритании общества взаимопомощи прошли заметную эволюцию. После вступления в силу закона 1834 года об обществах взаимопомощи и до принятия закона 1911 года об общенациональном страховании был долгий этап процветания. В 1911 году, в период наиболее динамичного развития обществ взаимопомощи, государство ввело обязательное соцстрахование в национальном масштабе по немецкому образцу, что привело к постепенному упадку обществ. В зените своей деятельности общества взаимопомощи превосходили профсоюзное движение по количеству членов и влиянию. Грин приводит следующие данные. В 1910 году в британских обществах взаимопомощи числилось 6,6 миллиона человек, а в официально зарегистрированных профсоюзах — 2,5 миллиона, столько же — в кооперативных ассоциациях. После войны, когда в 1946 году был принят закон об общенациональной службе здравоохранения, произошла почти полная ликвидация обществ взаимопомощи. Они были вытеснены государственными институтами.

Общества взаимопомощи возникли из простых собраний мужчин, которые жили по соседству друг с другом и платили регулярные взносы. В период своего расцвета общества взаимопомощи представляли собой добровольные самоуправляющиеся ассоциации, которые оказывали материальную поддержку своим членам. Не являясь благотворительными организациями, они объединяли индивидов, взявших на себя обязательство в случае необходимости помогать друг другу. Члены обществ платили регулярные взносы в общий фонд. Суммы взносов и выплат в разных обществах варьировались. У людей была свобода выбора: можно было найти общество с большими взносами и, соответственно, с большими выплатами или с меньшими взносами, но меньшими выплатами.

Общества взаимопомощи управлялись эффективно, и рядовые участники имели возможность контролировать их деятельность. Общества оказывали широкий спектр социальных услуг: выплата пособий по болезни, помощь при похоронах, накопление денег на черный день, на старость или на дорогостоящую покупку, оплата поездок для поиска работы. Они имели свои собственные медицинские учреждения и помогали в получении необходимых лекарств. Общества также оказывали другие виды материальной помощи, а также выплачивали пенсии по старости. В начале XX века стали выплачиваться и материнские пособия.

В Великобритании существовало несколько разновидностей обществ. Ордена занимались выплатами по болезни, оказанием медицинской помощи и пособиями на похороны. Потом они стали уделять больше внимания отсроченным выплатам по ежегодным взносам для обеспечения выплат по старости и смешанному страхованию. Распределительные общества занимались сбережением средств, полученных в виде взносов, и любой образовавшийся за год избыток делили поровну между участниками. Существовали и депозитные общества.

Законы 1911 года включили общества взаимопомощи в состав системы государственного страхования. Грин показывает, что наступление государства на общества взаимопомощи не было результатом благих намерений правительства и искренней заботы о неимущих. Государство просто стало заложником определенных групповых интересов. Профсоюзы врачей уже давно были недовольны тем, что «на рынке медицинских услуг решающее слово принадлежит потребителям, а рабочие диктуют условия „джентльменам“». Британская медицинская ассоциация стремилась к повышению гонораров и статуса врачей. Страховые компании, со своей стороны, имели проблемы с конкуренцией с некоммерческими обществами взаимопомощи. Врачи и страховщики договорились, чтобы добиться от правительства уступок за счет обществ взаимопомощи. Фактически правительство приняло сторону узкой группы лиц, которые были заинтересованы в повышении своих доходов, в ущерб подавляющей части общества. Все это прикрывалось риторикой прогресса и социальной справедливости, а также святой убежденностью в том, что по эффективности предоставляемых услуг государство превосходит рыночные механизмы.

Какими были результаты реформы социального страхования в Великобритании? Как оказалось, медицинские услуги, предоставляемые обществами взаимопомощи, сдерживали рост цен в негосударственном секторе. После реформы цены значительно возросли. Действия правительства привели к двукратному повышению доходов докторов за счет общенациональной системы страхования. Их статус и влияние также выросли. Напротив, введение общенационального страхования ослабило влияние потребителей в предоставлении медицинских услуг. Кроме того, пишет Грин, произошло сплочение профессиональной медицинской организации в ущерб потребителям. В результате врачи освободились от контроля неспециалистов, то есть в конечном счете потребителей, и стали частью государственного механизма по предоставлению медицинских услуг.

В заключении Грин пытается наметить контуры возвращения полномочий гражданского общества. Вслед за Х айеком и Л еони он считает, что необходима деполитизация законодательного процесса. Закон следует поставить выше государства, чтобы он не был ни инструментом групповых интересов, ни орудием государства. Государственная политика должна исходить из того, что предоставление услуг в рамках государственного сектора и государственный монополизм в равной степени неэффективны. Наконец, государство не должно рассматривать людей как средство, а, наоборот, давать им самим необходимые средства.

Грин убежден, что большая часть функций государства всеобщего благосостояния должна быть вновь возвращена гражданскому обществу, прежде всего образование и здравоохранение. Гражданское общество здесь сможет справиться лучше государства. Нельзя забывать и о том, что добровольное служение другим позволяет индивидам проявлять свои лучшие качества. Грин пишет, что «принцип добровольности не только обеспечивает более высокое качество услуг, но и создает возможности для выработки свойств личности, необходимых для жизни в условиях свободы».

«Возвращение в гражданское общество» может послужить целям популяризации определенной точки зрения в отношении будущего современной социальной системы, перед которой стоят такие вызовы, как старение населения и деградация добровольного сотрудничества, когда все слои гражданского общества требуют от государства следования своим групповым интересам. Более того, социальная система в странах Запада, основанная на перераспределении богатства за счет прогрессивного налогообложения, представляет угрозу для самой демократии. Может ли общество, в котором все более популярными становятся призывы к снижению налогов для среднего класса, а следовательно, в котором все меньшая часть населения будет оплачивать услуги, предоставляемые государством, для все большей части населения, быть устойчивым в длительной перспективе? Склоняясь к такому популизму, современная демократия все больше отделяет большинство от меньшинства. А в обществе, где большинство требует от меньшинства оплаты услуг, которые они часто способны купить сами, свобода находится под угрозой. В этом смысле книга Грина может внести свой вклад и в дискуссию о том, какая социальная система нужна современной России. Грин показывает, что другое гражданское общество, без государственной системы социального обеспечения, возможно и, более того, уже успешно существовало в истории человечества. Государственное управление социальной сферой, следовательно, не может быть догмой, выступающей в качестве обязательной предпосылки любой социальной политики. Так же как и контроль государства над образованием и здравоохранением не есть нечто неизбежное и само собой разумеющееся.

упущеное: "Эксперт" о книге Лоуренса Харрисона

Mon, 20 Jul 2009 12:00:40 GMT

Эксперт Online

Чтобы выиграть — меняй правила

Механически насадить либеральные ценности можно не в любой культурной среде, считает Лоуренс Харрисон. Значит, надо трансформировать саму эту среду.

упущенное: "Эксперт" о книге Ричарда Пайпса

Mon, 20 Jul 2009 11:49:23 GMT

Эксперт Online

Обреченная страна

Американский историк вынес очередной приговор России

новые сведения о мелкоячеистости

Fri, 17 Jul 2009 21:21:25 GMT

Во времена, когда принято сетовать на засилье бездумного гламура в СМИ, хочется еще раз удивиться тому, как высока аналитическая планка "Русского журнала", как разветвлена и мелкоячеиста сеть его экспертов. Пусть несколько ушел на периферию пафос эпатажа и слóва, сказанного поперек, – зато нестандартность и глубина оценок большинство материалов РЖ не покидают. <...> "Русский журнал" может позволить себе некоторую медлительность и раздумчивость, пространность и самоуглубленность. Островок стабильности в бурном море ложных баннеров, окно с привычной прокруткой, сквозь которое мир сегодняшней России выглядит «близко к тексту», несмотря на сравнительную разность воззрений авторов. Что ж, почитаем еще!

Во времена, когда одноразовыми стали уже не только шариковые ручки, но и фотоаппараты, и другие чудеса техники, когда все разнообразие замысловатых устройств, служащих человеку, сводится к короткоживущим гаджетам, нам всем необходимо помнить о долгих и давних культурных традициях, возвращающих человеку глубокое дыхание культуры, чувство приобщенности к большому времени, к истории. Всем этим благородным задачам с успехом служит книга М. Сеславинского — замечательный труд историка книжного дела, знатока книги, внимательного читателя, тонко чувствующего и емко формулирующего глубинные закономерности развития отечественного искусства книги.

новости отрасли

Tue, 14 Jul 2009 11:15:52 GMT

На прошлой неделе прошла одна интересная новость – на сайте патентного ведомства США появились 2 заявки крупнейшего интернет-магазина Amazon, поданные компанией еще в 2007 году. Первая заявка на патент «On-demand generating E-book content with Advertising», раскрывает нюансы будущей рекламной платформы для электронных книг, продаваемых Amazon владельцам ими же продаваемой «читалки» электронных книг Kindle. Вторая заявка, «Incorporating advertising in on-demand generated content», не сильно расходится по содержанию с первой, однако объектом в ней выбраны бумажные книги, точнее, часть их – «книги, печатаемые по запросу».

Tue, 14 Jul 2009 09:45:23 GMT

Сергей Кузнецов о российском предпринимательстве - по-моему, очень метко: "...в России все считают, что если уж занялся предпринимательством - то ради больших бабок. И это думают и сами предприниматели, и широкая публика. Отсюда, кстати, и вытекают сложности с малым бизнесом - налоговая политика и коррупция тут, на мой взгляд, вторичны. Поэтому мало кто готов рискнуть, чтобы на выходе получить две с половиной тысячи долларов. Всякий, затевающий проект в Интернете, надеется стать если не Сергеем Брином, то хотя бы Артемием Лебедевым".